Слава

[jenya444]

В 1959м году Шостакович написал для Ростроповича концерт для виолончели с оркестром. Говорят, что первое исполнение этого концерта состоялось в августе 1959 года на даче Дмитрия Дмитриевича, который аккомпанировал Ростроповичу на пианино, в присутствии небольшого числа гостей. А четвертого октября в состоялось первое публичное исполнение концерта, - в Большом зале филармонии в Ленинграде, дирижировал Мравинский.

Ноябрь 1959го, после прослушивания записи виолончельного концерта.

 

Из интервью Ростроповича

— Как вы с ним познакомились? Ведь насколько я понимаю, Шостакович один из тех самых лиц, которые оказали на вас значительное влияние?

— Гигантское влияние. Можно сказать, что я ему обязан своей жизнью. Я познакомился с ним очень просто. Я был студентом, только что поступил в консерваторию в 1943 году, и поскольку он был тогда в официальном апогее после Седьмой симфонии, у него был переполнен класс, поступить было невозможно.

— Это ведь был класс композиции?

— Класс композиции и специальный класс инструментовки, где я у него занимался. Тогда я попросил своего учителя: «Ты знаком с Шостаковичем, попроси, чтобы он посмотрел партитуру моего Первого фортепьянного концерта». Мой профессор его попросил, сказал, что у него есть талантливый парнишка, виолончелист, не мог бы он посмотреть партитуру. «Конечно, пусть придет в класс». Я пришел к нему в класс. Мне было так стыдно, что я у него отнимаю время, просто ужас какой-то. Я ему передал партитуру и думал, что он меня сейчас прогноит. Но он взял партитуру и сказал: «Слава, а вы можете играть на рояле?» «Могу». «Можете сыграть концерт?» Я сел, начал играть концерт. Не могу сказать, что очень хорошо играл, потому что мне было стыдно. Такое чувство стыда исполнению не помогает. Я сыграл. После этого на меня обрушился первый каскад благородного вранья. Он встал и сказал: «Вы знаете, Слава, вы так талантливы, это честь для меня, если вы хотите у меня учиться». Я даже вспотел от того, что мне было стыдно за него, что он так врет. А потом я все-таки привык к тому, что он так боялся кого-то обидеть, он так хотел у всех расправить крылья. Но, правда, он всегда ко мне так относился, звонил моей матери много раз и умолял ее, чтобы она на меня воздействовала, чтобы я бросил виолончель. Он считал, что я должен сосредоточиться на композиции, заниматься только ею. Но, слава Богу, я этого не сделал.

— Я знаю, что вы с ним много раз и музицировали и даже выступали публично. Во всяком случае, первая его виолончельная соната была вами исполнена вместе с ним.

— Да. Но она была написана давно. Мне было семь лет, когда он ее написал. Позже мы много раз вместе играли эту сонату в Москве и в поездках, ездили по Прибалтике. Я имел счастье с ним общаться и человечески.

А я так живьем Ростроповича и не послушал...

Comments

[old-flint.livejournal.com]

он у нас должен был выступать в прошлом году. даже билет уже был, но.. не случилось

[jenya444.livejournal.com]

Зато я был дважды на Башмете и один раз слушал Гутман. А осенью к нам едет Перельман!

[old-flint.livejournal.com]

Перельман у нас пару недель назад был, но билетов, к сожалению, не достать было

[jenya444.livejournal.com]

[jenya444.livejournal.com]

[reminor.livejournal.com]

А я слушала 2 раза, он Ванкувер любил

[jenya444.livejournal.com]

И как тебе? Рихтер в фильме Монсенжона:

Когда мы записывали Tripelkonzert - я ему (Караяну) не прощу .... Это была война между Караяном с Ростроповичем против Ойстраха и меня. Ещё Караян всё время думал: почему я не доволен? Он видел по лицу, что я... Потому что всё как-то было... внешне, я не знаю... А Давид Фёдорович, прямо скажем, скис на этой записи. А Ростропович пытался всё время вылезти на первый план. Караян, по-моему был очень не прав. Мне не понравилось, и Ойстраху тоже не понравился темп второй части - слишком медленно! Ростропович сразу же переметнулся:"да-да-да!" Он тут же, сразу!...

Там дальше еще смешнее:

Вообще поведение Караяна, знаете ли... "Ну да, надо кончать!" Я говорю: "а мы ещё записываем!" - "нет-нет, уже всё, сейчас самое главное!". А что?!... Фотографировались. Какая мерзкая фотография, где он так вот смотрит, а мы, как дураки, улыбаемся. Ужасная фотография! Отвратительно. А потом, знаете что ещё он мне сказал? Я говорю:"Ich bin ein Deutscher (я - немец)" - "Also, ich bin ein Chinese! (тогда я - китаец!)". Как вам нравится такое, а?!"

http://www.emiclassics.com/groc/images/artistspics/karajan1.jpg

[reminor.livejournal.com]

Я знаю, фильм у меня есть и я его смотрела раз 50:))
Чего тут обсуждать, они все гении. У всех свои за.бы. Возможно, Рострап был более гибким, и старался не конфликтовать, даже во имя музыки.

Рострапович играл уже не в полную силу, но дирижировал во всю, да еще и с температурой. К сожалению, именно как дирижера я его не видела.

После концерта я шла по улице и впереди шли какие-то плебеи, которуе вслух обсуждали как Рострапович плохо играл.
Это были местные училки музыки.
Ну до таких просто не доходит, что такие как Рострап плохо играть просто не могут, потому что музыкант никогда не разучится быть музыкантом, а физическая слабость в его годы простительна.

[jenya444.livejournal.com]

Интересный вообще персонаж. Фотографировался с автоматом в 91м у Белого дома. Исполнял Баха на развалиных Берлинской стены в 89м. Несколько лет у них на даче жил Солженицын. Написал замечательное открытое письмо в 70м в редакцию четырех (!) газет. И при этом так божественно играл...


Открытое письмо главным редакторам газет «Правда», «Известия», «Литературная газета», «СоветскаЯ культура»
Уважаемый тов. редактор!

Уже не стало секретом, что А. И. Солженицын большую часть времени живет в моем доме под Москвой. На моих глазах произошло и его исключение из СП — в то самое время, когда он усиленно работал над романом о 1914 годе, и вот теперь награждение его Нобелевской премией и газетная кампания по этому поводу. Это последнее и заставляет меня взяться за письмо к Вам.

На моей памяти уже третий советский писатель получает Нобелевскую премию, причем, в двух случаях из трех, мы рассматриваем присуждение премии как грязную политическую игру, а в одном (Шолохов) — как справедливое признание ведущего мирового значения нашей литературы. Если бы в свое время Шолохов отказался принять премию из рук, присудивших ее Пастернаку «из соображений холодной войны», — я бы понял, что и дальше мы не доверяем объективности и честности шведских академиков. А теперь получается так, что мы избирательно то с благодарностью принимаем Нобелевскую премию по литературе, то бранимся. А что, если в следующий раз премию присудят т. Кочетову? Ведь нужно будет взять?!

Почему через день после присуждения премии Солженицыну в наших газетах появляется странное сообщение о беседе корреспондента ИКС с представителем секретариата СП ИКС о том, что ВСЯ общественность страны (т.е., очевидно, и все ученые, и все музыканты и т. д.) активно поддержала его исключение из Союза писателей? Почему «Литературная газета» тенденциозно подбирает из множества западных газет лишь высказывания американской и шведской коммунистических газет, обходя такие несравненно более популярные и значительные коммунистические газеты, как «Юманите», «Леттр Франсэз», «Унита», не говоря уже о множестве некоммунистических? Если мы верим некоему критику Боноски, то как быть с мнением таких крупных писателей, как Белль, Арагон и Ф. Мориак?

Я помню и хотел бы напомнить Вам наши газеты 1948 года — сколько вздора писалось там по поводу признанных теперь гигантов нашей музыки С.С.Прокофьева и Д.Д.Шостаковича. Например: «Тт. Шостакович, С.Прокофьев, Н.Мясковский и др.! Ваша атональная дисгармоничная музыка органически чужда народу… Формалистическое трюкачество возникает тогда, когда налицо имеется немного таланта, но очень много претензий на новаторство… Мы совсем не воспринимаем музыки Шостаковича, Мясковского, Прокофьева. Нет в ней лада, порядка, нет широкой напевности, мелодии». Сейчас, когда посмотришь на газеты тех лет, становится за многое нестерпимо стыдно. За то, что три десятка лет не звучала опера «Катерина Измайлова», что С.С. Прокофьев при жизни так и не услышал последнего варианта своей оперы «Война и мир» и Симфонии-концерта для виолончели с оркестром; что существовали официальные списки запретных произведений Шостаковича, Прокофьева, Мясковского, Хачатуряна.

Неужели прожитое время не научило нас осторожно относиться к сокрушению талантливых людей? не говорить от имени всего народа? не заставлять людей высказываться о том, чего они попросту не читали и не слышали? Я с гордостью вспоминаю, что не пришел на собрание деятелей культуры в ЦДРИ, где поносили Б. Пастернака и намечалось мое выступление, где мне поручили критиковать «Доктор Живаго», в то время мной еще не читанный.

[jenya444.livejournal.com]

В 1948 году были списки запрещенных произведений. Сейчас предпочитают устные запреты, ссылаясь, что «есть мнение», что это не рекомендуется. Где и у кого есть мнение — установить нельзя. Почему, например, Г.Вишневской запретили исполнить в ее концерте в Москве блестящий вокальный цикл Бориса Чайковского на слова И. Бродского? Почему несколько раз препятствовали исполнению цикла Шостаковича на слова Саши Черного (хотя тексты у нас были изданы)? Почему странные трудности сопровождали исполнение XIII и XIV симфоний Шостаковича? Опять, видимо, «было мнение»?..

У кого возникло «мнение», что Солженицына надо выгнать из Союза писателей, мне выяснить не удалось, хотя я этим очень интересовался. Вряд ли пять рязанских писателей-мушкетеров отважились сделать это сами без таинственного МНЕНИЯ. Видимо, МНЕНИЕ помешало моим соотечественникам узнать проданный нами за границу фильм Тарковского «Андрей Рублев», который мне посчастливилось видеть среди восторженных парижан. Очевидно, МНЕНИЕ же помешало выпустить в свет и «Раковый корпус» Солженицына, который уже был набран в «Новом мире». Вот когда б его напечатали у нас, — тогда б его открыто и широко обсудили на пользу автору и читателям.

Я не касаюсь ни политических, ни экономических вопросов нашей страны. Есть люди, которые разбираются в этом лучше меня, но объясните мне, пожалуйста, почему именно в нашей литературе и искусстве так часто решающее слово принадлежит людям, абсолютно некомпетентным в этом? Почему дается им право дискредитировать наше искусство или литературу в глазах нашего народа?!

Я ворошу старое не для того, чтобы брюзжать, а чтобы не пришлось в будущем, скажем, еще через 20 лет, стыдливо припрятывать сегодняшние газеты.

Каждый человек должен иметь право безбоязненно самостоятельно мыслить и высказываться о том, что ему известно, лично продумано, пережито, а не только слабо варьировать заложенное в него МНЕНИЕ. К свободному обсуждению без подсказок и одергиваний мы обязательно придем!

Я знаю, что после моего письма непременно появится МНЕНИЕ и обо мне, но не боюсь его и откровенно высказываю то, что думаю. Таланты, которые составят нашу гордость, не должны подвергаться предварительному избиению. Я знаю многие произведения Солженицына, люблю их, считаю, что он выстрадал право писать правду, как ее видит, и не вижу причин скрывать свое отношение к нему, когда против него развернута кампания.

Мстислав Ростропович

30 октября 1970 г.