jenya444

Здесь утром, видя скисшим молоко,
молочник узнает о вашей смерти.

<...> То, что Америка для меня началась не с большого города, а с провинции, с Энн Арбора — это мне колоссально повезло. Начать хотя бы с английского языка. Если вы понимаете Midwestern accent, то понимаете всё. Это — фокус, в котором все акценты сходятся. Кроме того, вы попадаете в известную изоляцию. Вы находитесь в провинции, хотя для меня здесь провинции почти нигде нет: постольку, поскольку существуют библиотека и cigarette machine, то присутствует цивилизация. Я поселился на Marlboro Street, в коттедже. Снял себе такой большой дом, предполагая, что родителей отпустят, и чтобы для них было место. Это была, как выяснилось, иллюзия. Marlboro Street тихая улица, состоящая из таких коттеджей. И рядом со мной в беленьком домике жила соседка, лет 50-60, совершенно одна. Она где-то, видимо, работала, возвращалась часов в пять или в шесть домой, загоняла свой автомобиль в гараж, опускала шторную дверь, направлялась в дом, и там загорался телевизор. Раза два в месяц к ней приезжала дочь с мужем, или это был сын с женой. Такая нормальная жизнь, да? Однажды я в кухне мыл посуду, у окна. Она приехала, поставила автомобиль в гараж, опустила белую дверь и стояла минут пять, или больше, глядя на эту белую дверь. И это мне понравилось, потому что это и есть правда жизни. Когда ты никому не нужен и стоишь, ничего не соображая, и смотришь на белую дверь гаража. Вот это и есть правда. Нам все пытаются доказать, что мы — центр существования, что о нас кто-то думает, что мы в каком-то кино в главной роли. Ничего подобного. <...>

Иосиф Бродский, "Пересеченная местность. Путешествия с комментариями. Стихи". Составитель и автор послесловия П. Вайль, 1995 год.

brodskiy_1972

Бродский в Энн Арборе, 1972.

Flat | Top-Level Comments Only

From:

jenya444.livejournal.com

Первый день Бродского в Энн Арборе, фотографии: https://jenya444.livejournal.com/621606.html

From:

jenya444.livejournal.com

http://maxima-library.org/component/maxlib/b/307968?format=read

Первое утро Иосифа Бродского в Америке. Я спустилась вниз и увидела растерянного поэта. Сжимая голову ладонями, он сказал: “Все это сюрреально”.
У меня ощущение было такое же. Иосиф в нашем маленьком доме, обставленном в стиле семидесятых годов: ковер по всему полу, “средиземноморский” диван и обеденный гарнитур моей свекрови, теперь используемый для совещаний.
– Встал сегодня – сказал он с юмором и недоумением, – и вижу: Иэн сидит на кухонной стойке. Засовывает хлеб в металлическую штуку. Потом хлеб сам выскакивает. Ничего не понимаю.
Он прилетел в Детройт накануне, прямо из Лондона, после первых встреч со знаменитыми британскими поэтами. И вот он в Энн-Арборе, совсем не похожем на то, что он себе представлял; действительно – как та лягушка, которая проснулась и увидела, что она в пустыне Гоби. Подобно многим эмигрантам, он воображал, что эта страна похожа на их прежнюю – за вычетом всех неприятных сторон. Он не был готов к встрече с этим странным городом и к своему положению в нем.
Позже он говорил, что был рад, что его жизнь здесь началась с Энн-Арбора, а не с Нью-Йорка – у него было время адаптироваться и приобрести кое-какую беглость в английском. Тем не менее, начальный период был трудным для него: глаз не мог привыкнуть к масштабам университетского города со стотысячным населением (из которого тридцать тысяч были студенты Мичиганского университета). Советская Россия была централизованной вселенной, тяготевшей к двум всего городам – Москве и Ленинграду. В Америке же центров силы много, и некоторые из них выглядели, как этот город. Иосиф был достаточно умен и понял, что попал в культуру низкого контекста. Единственным, что объединяло многообразный мир американцев, была популярная культура, но и это связующее было слабее централизованной советской пропаганды.
Энн-Арбор был основной базой Иосифа до 1981 года; он будет возвращаться сюда даже после отъезда и всегда встречать теплый прием. Поначалу он жаловался русским друзьям, что Энн-Арбор – пустыня, но вообще-то дело обстояло гораздо хуже: здесь он был вынужден учиться многим новым вещам, иногда вопреки своим склонностям. Мы учили его, как жить независимо в Америке – открывать счет в банке, выписывать чеки, покупать еду, водить машину, – и ему это давалось трудно, не было ни жены, ни матери, чтобы взять какую-то часть забот на себя. Были у него только мы, и оба загружены работой, так что учиться он должен был быстро.

From:

jenya444.livejournal.com

Обучение Иосифа вождению было предприятием прямо из “Пнина” – полным риска и комических сюжетов. Можно написать целый эпос о людях, которые возили его на экзамен по вождению (по-моему, письменный он завалил пять раз); он хотел сжульничать, но Карл ему не позволил – потом ему стало стыдно за свое намерение. Бывали весьма эффектные происшествия (однажды он пересек разделительную полосу и поехал по встречной), но все-таки сумел не покалечить ни себя, ни других.
В Энн-Арборе ему стало окончательно ясно, что он больше не увидит своей страны. Там у него остались родители, они были заложниками, и это одна из многих причин, почему он избегал открыто политической деятельности. Он скучал по родным, он привык к своей комнатке, выкроенной из родительской. С другой стороны, он никогда в жизни не чувствовал себя свободнее. (Я узнала его в замечании Беллоу, что только в Америке еврейским сыновьям удается оторваться от родительского дома.)
Двое его детей – Андрей Басманов и Анастасия Кузнецова (дочь балерины Марии Кузнецовой) – не носили его фамилию, для них опасности было меньше. И он не был отрезан от своего ленинградского мира: друзья и ученые привозили им письма, деньги и подарки и доставляли обратно письма и новости. Постоянно кто-то уезжал и приезжал, включая нас, – многие ленинградские друзья навещали его родителей и докладывали о них Иосифу в письмах или по телефону.
Чтобы населить свой мичиганский мир, Иосифу понадобилось примерно полгода – русские нашли его, американские поэты нашли его, заинтересованные старшекурсники и преподаватели нашли его; девушку он нашел сам.
Он почти не бывал один, но испытывал одиночество человека, окруженного людьми и сознающего при этом, что контекст изменился. Это было одиночество с особым оттенком томления и вместе с тем отвращения – и особенно чувствуется оно в “Колыбельной Трескового мыса”, написанной в 1975 году. Знаю, что чувство одиночества он испытывал и до эмиграции, но перемена обострила его.
Страх, вытянутый из подсознания одиночеством, самым пронзительным образом выразился в “Осеннем крике ястреба”. Прочтя это стихотворение в 1975 году, я поняла, что поэт и есть ястреб, который умирает, потому что слишком высоко взлетел: “Эк куда меня занесло!” – говорит он себе.
Позже в своих интервью Иосиф говорил, что мичиганские годы были его единственным детством. Это печальный комментарий к его настоящему детству, но также и признание того, какой заботой окружили его многие люди, желавшие ему помочь и ценившие его талант. Образовался большой круг людей, с которыми он чувствовал себя непринужденно: с ним быстро подружились редакторы “Ардиса”, некоторые университетские коллеги и студенты.

From:

raf-sh.livejournal.com

Мало ли пустынь на свете. Бургундия вон тоже пустыня, как сказал нам скульптор из Германии, хозяин снятого на несколько дней флигеля на хуторе Сан-Жюст, воистину "бэ-Эмца шум макОм". Там даже таверны не было.

Edited Date: 2021-03-14 08:10 am (UTC)