![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
jenya444Набоков - Бунину, 26 ноября 1922 г. Берлин.
Глубокоуважаемый Иван Алексеевич,
бывают в жизни мгновенья, когда хочется сказать звездному небу, что оно прекрасно, – так, чтобы оно услыхало. В такое мгновенье я написал стихи, которые вам посылаю. Это было в дождливую ночь. Я возвращался к себе. Ветер трепал деревья вдоль черной улицы, блестевшей местами, как мокрая резина, и с коротким, плотным стуком падали каштаны. И внезапно мне стало так легко, так уютно от мысли, что дома у меня есть ваши книги, – и потянуло передать вам это чувство – как можно искреннее, как можно звучнее.
Простите же мне мою смелость, простите, что докучаю вам непрошеным приветом. Я хочу только, чтобы вы поняли, с каким строгим восторгом я гляжу с моего холма на сверкающую вершину, где в скале вами вырезаны вечные, несравненные слова.
Влад. Сирин
Набоков - Бунину, 18 мая 1929 г. Франция (Saurat)
Дорогой Иван Алексеевич,
вы очень меня растрогали вашим радушным приглашением <Набоков писал вы, ваш и т. д. со строчной буквы>. К сожалению, у меня довольно сложная история: мои энтомологические занятия задержат меня здесь до конца июня (мне дан заказ на экземпляры некоторых редких бабочек, которые водятся высоко в горах, в определенное время года). А затем придется спешно ехать в Берлин, денег хватит только как раз на возвращенье. Мне была бы такая радость видеть вас, говорить с вами, от этого очень тяжело отказаться. Меня утешает только мысль, что, быть может, осенью я опять попаду на юг и тогда уж не промахнусь, – посещу Грасс…
Я все-таки продолжаю утверждать, что стихов – мало. Дело в том, что выраженье «Избранные стихи» Бунина значит «полное собранье стихов» Бунина. Где обезьянка, пьющая воду (какая жарища в этом стихотвореньи!..), где звезда, качавшаяся в темном пруду, где «…пискнула и села на подоконник…», где млеющий в золотом лунном свете тополь, – и много-много других дивных стихов? Должен, кстати, покаяться перед вами: просматривая черновик уже отосланной рецензии, я заметил, что привел один ваш образ из стихотворенья, не включенного в книжку.
Я совершенно точно определил «цветную бабочку в шелку» (вы единственный русский поэт, разглядевший бабочку – она упоминается Пушкиным, – в связи со школьником, – и Фетом и Майковым – но это очень поэтическая бабочка – в свободное время, ласкающаяся к лилии). Ваша бабочка – несомненно Vanessa urticae, крапивница, – и в этом ее «шорохе» и в этом «голубом» потолке, – все русское лето. Орнитолог вам то же бы написал о ваших птицах.
Живем в прелестной глуши, мы единственные «чужие» в этой деревне и когда мы проходим по главной улице, жители, по мере нашего прохожденья, превращаются в соляные столпы. Я часов пять ежедневно карабкаюсь по горам, вечером пишу. Это книжка о шахматах, о русском шахматисте.
Еще раз – большое вам спасибо, дорогой Иван Алексеевич.
Крепко жму вашу руку
Ваш В. Набоков.
А вот та бабочка
Бунин, 1917
Настанет день — исчезну я,
А в этой комнате пустой
Все то же будет: стол, скамья
Да образ, древний и простой.
И так же будет залетать
Цветная бабочка в шелку,
Порхать, шуршать и трепетать
По голубому потолку.
И так же будет неба дно
Смотреть в открытое окно
и море ровной синевой
манить в простор пустынный свой.
Глубокоуважаемый Иван Алексеевич,
бывают в жизни мгновенья, когда хочется сказать звездному небу, что оно прекрасно, – так, чтобы оно услыхало. В такое мгновенье я написал стихи, которые вам посылаю. Это было в дождливую ночь. Я возвращался к себе. Ветер трепал деревья вдоль черной улицы, блестевшей местами, как мокрая резина, и с коротким, плотным стуком падали каштаны. И внезапно мне стало так легко, так уютно от мысли, что дома у меня есть ваши книги, – и потянуло передать вам это чувство – как можно искреннее, как можно звучнее.
Простите же мне мою смелость, простите, что докучаю вам непрошеным приветом. Я хочу только, чтобы вы поняли, с каким строгим восторгом я гляжу с моего холма на сверкающую вершину, где в скале вами вырезаны вечные, несравненные слова.
Влад. Сирин
Набоков - Бунину, 18 мая 1929 г. Франция (Saurat)
Дорогой Иван Алексеевич,
вы очень меня растрогали вашим радушным приглашением <Набоков писал вы, ваш и т. д. со строчной буквы>. К сожалению, у меня довольно сложная история: мои энтомологические занятия задержат меня здесь до конца июня (мне дан заказ на экземпляры некоторых редких бабочек, которые водятся высоко в горах, в определенное время года). А затем придется спешно ехать в Берлин, денег хватит только как раз на возвращенье. Мне была бы такая радость видеть вас, говорить с вами, от этого очень тяжело отказаться. Меня утешает только мысль, что, быть может, осенью я опять попаду на юг и тогда уж не промахнусь, – посещу Грасс…
Я все-таки продолжаю утверждать, что стихов – мало. Дело в том, что выраженье «Избранные стихи» Бунина значит «полное собранье стихов» Бунина. Где обезьянка, пьющая воду (какая жарища в этом стихотвореньи!..), где звезда, качавшаяся в темном пруду, где «…пискнула и села на подоконник…», где млеющий в золотом лунном свете тополь, – и много-много других дивных стихов? Должен, кстати, покаяться перед вами: просматривая черновик уже отосланной рецензии, я заметил, что привел один ваш образ из стихотворенья, не включенного в книжку.
Я совершенно точно определил «цветную бабочку в шелку» (вы единственный русский поэт, разглядевший бабочку – она упоминается Пушкиным, – в связи со школьником, – и Фетом и Майковым – но это очень поэтическая бабочка – в свободное время, ласкающаяся к лилии). Ваша бабочка – несомненно Vanessa urticae, крапивница, – и в этом ее «шорохе» и в этом «голубом» потолке, – все русское лето. Орнитолог вам то же бы написал о ваших птицах.
Живем в прелестной глуши, мы единственные «чужие» в этой деревне и когда мы проходим по главной улице, жители, по мере нашего прохожденья, превращаются в соляные столпы. Я часов пять ежедневно карабкаюсь по горам, вечером пишу. Это книжка о шахматах, о русском шахматисте.
Еще раз – большое вам спасибо, дорогой Иван Алексеевич.
Крепко жму вашу руку
Ваш В. Набоков.
А вот та бабочка
Бунин, 1917
Настанет день — исчезну я,
А в этой комнате пустой
Все то же будет: стол, скамья
Да образ, древний и простой.
И так же будет залетать
Цветная бабочка в шелку,
Порхать, шуршать и трепетать
По голубому потолку.
И так же будет неба дно
Смотреть в открытое окно
и море ровной синевой
манить в простор пустынный свой.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2017-04-21 01:34 pm (UTC)no subject
Date: 2017-04-21 01:51 pm (UTC)no subject
Date: 2017-04-21 02:08 pm (UTC)no subject
Date: 2017-04-21 01:42 pm (UTC)no subject
Date: 2017-04-21 01:52 pm (UTC)no subject
Date: 2017-04-21 02:53 pm (UTC)(Cf.: "какая жарища в этом стихотвореньи!.." --- "Прочитал ваше теплое ясное "Лето" -- дважды. В нем есть ощущение жизни и смерти. А также -- предчувствие осени.")
Впрочем, небось у Набокова все письма были в таком духе.
no subject
Date: 2017-04-21 02:55 pm (UTC)no subject
Date: 2017-04-21 07:14 pm (UTC)no subject
Date: 2017-04-21 09:23 pm (UTC)no subject
Date: 2017-04-21 09:34 pm (UTC)no subject
Date: 2017-04-21 09:48 pm (UTC)no subject
Date: 2017-04-21 09:42 pm (UTC)no subject
Date: 2017-04-21 09:49 pm (UTC)no subject
Date: 2017-04-22 03:36 pm (UTC)no subject
Date: 2017-04-22 03:38 pm (UTC)Зелень лавра, доходящая до дрожи.
Дверь распахнутая, пыльное оконце,
стул покинутый, оставленное ложе.
Ткань, впитавшая полуденное солнце.
Понт шумит за черной изгородью пиний.
Чье-то судно с ветром борется у мыса.
На рассохшейся скамейке -- Старший Плиний.
Дрозд щебечет в шевелюре кипариса.
no subject
Date: 2017-04-22 06:08 pm (UTC)Мне еще очень нравится у Бунина стихотворение про шмеля, особенно в части про красную подушечку:
Черный бархатный шмель, золотое оплечье,
Заунывно гудящий певучей струной,
Ты зачем залетаешь в жилье человечье
И как будто тоскуешь со мной?
За окном свет и зной, подоконники ярки,
Безмятежны и жарки последние дни,
Полетай, погуди — и в засохшей татарке
На подушечке красной усни.
Не дано тебе знать человеческой думы,
Что давно опустели поля,
Что уж скоро в бурьян сдует ветер угрюмый
Золотого сухого шмеля!
26 июля 1916