Два стихотворения: Коржавин (1977) и Бродский (1981)

[jenya444]

* * *

Сквозь безнадегу всех разлук,
Что трут, как цепи,
"We will be happy!", дальний друг,
"We will be happy!"

"We will be happy!" - как всегда!
Хоть ближе пламя.
Хоть века стыдная беда
Висит над нами.

Мы оба шепчем: "Пронеси!"
Почти синхронно.
Я тут - сбежав... Ты там - вблизи
Зубов дракона.

Ни здесь, ни там спасенья нет -
Чернеют степи...
Но, что бы ни было - привет! -
"We will be happy!"

"We will be happy!" - странный звук.
Но верю в это:
"Мы будем счастливы", мой друг,
Хоть видов нету.

Там, близ дракона, нелегко.
И здесь непросто.
Я так забрался далеко
В глушь... В город Бостон.

Здесь вместо мыслей пустяки.
И тот, как этот.
Здесь даже чувствовать стихи
Есть точный метод.

Нам не прорвать порочный круг,
С ним силой мерясь...
Но плюнуть можно... Плюнем, друг!
Проявим серость.

Проявим серость... Суета -
Все притязанья.
Наш век все спутал: все цвета
И все названья.

И кругом ходит голова.
Всем скучно в мире.
А нам не скучно... Дважды два -
Пока четыре.

И глупо с думой на челе
Скорбеть, насупясь.
Ну, кто не знал, что на Земле
Бессмертна глупость?

Что за нос водит нас мечта
И зря тревожит?
Да... Мудрость миром никогда
Владеть не сможет!

Но в миг любой, пусть век колюч,
Пусть все в нем дробно,
Она, как солнце из-за туч,
Блеснуть способна.

И сквозь туман, сквозь лень и спесь,
Сквозь боль и страсти
Ты вдруг увидишь мир как есть,
И это - счастье.

И никуда я не ушел.
Вино - в стаканы.
Мы - за столом! Хоть стал наш стол
В ширь океана.

Гляжу на вас сквозь целый мир,
Хочу вглядеться...
Не видно лиц... Но длится пир
Ума и сердца.

Все тот же пир... И пусть темно
В душе, как в склепе,
"We will be happy!" ...Все равно:
"We will be happy!"

Да, все равно... Пусть меркнет мысль,
Пусть глохнут вести,
Пусть жизнь ползет по склону вниз
И мы - с ней вместе.

Ползет на плаху к палачу,
Трубя: "Дорогу!"
"We will be happy!" - я кричу
Сквозь безнадегу.

"We will be happy!" - чувств настой.
Не фраза - веха.
И символ веры в тьме пустой
На скосе века.

* * *

          I

     Я пил из этого фонтана
     в ущелье Рима.
     Теперь, не замочив кафтана,
     канаю мимо.
     Моя подружка Микелина
     в порядке штрафа
     мне предпочла кормить павлина
     в именьи графа.

        II

     Граф, в сущности, совсем не мерзок:
     он сед и строен.
     Я был с ним по-российски дерзок,
     он был расстроен.
     Но что трагедия, измена
     для славянина,
     то ерунда для джентльмена
     и дворянина.

        III

     Граф выиграл, до клубнички лаком,
     в игре без правил.
     Он ставит Микелину раком,
     как прежде ставил.
     Я тоже, впрочем, не в накладе:
     и в Риме тоже
     теперь есть место крикнуть "Бляди!",
     вздохнуть "О Боже".

        IV

     Не смешивает пахарь с пашней
     плодов плачевных.
     Потери, точно скот домашний,
     блюдет кочевник.
     Чем был бы Рим иначе? гидом,
     толпой музея,
     автобусом, отелем, видом
     Терм, Колизея.

        V

     А так он -- место грусти, выи,
     склоненной в баре,
     и двери, запертой на виа
     дельи Фунари.
     Сидишь, обдумывая строчку,
     и, пригорюнясь,
     глядишь в невидимую точку:
     почти что юность.

        VI

     Как возвышает это дело!
     Как в миг печали
     все забываешь: юбку, тело,
     где, как кончали.
     Пусть ты последняя рванина,
     пыль под забором,
     на джентльмена, дворянина
     кладешь с прибором.

        VII

     Нет, я вам доложу, утрата,
     завал, непруха
     из вас творят аристократа
     хотя бы духа.
     Забудем о дешевом графе!
     Заломим брови!
     Поддать мы в миг печали вправе
     хоть с принцем крови!

        VIII

     Зима. Звенит хрусталь фонтана.
     Цвет неба -- синий.
     Подсчитывает трамонтана
     иголки пиний.
     Что год от февраля отрезал,
     он дрожью роздал,
     и кутается в тогу цезарь
     (верней, апостол).

        IX

     В морозном воздухе, на редкость
     прозрачном, око,
     невольно наводясь на резкость,
     глядит далеко --
     на Север, где в чаду и в дыме
     кует червонцы
     Европа мрачная. Я -- в Риме,
     где светит солнце!

        X

     Я, пасынок державы дикой
     с разбитой мордой,
     другой, не менее великой
     приемыш гордый, --
     я счастлив в этой колыбели
     Муз, Права, Граций,
     где Назо и Вергилий пели,
     вещал Гораций.

        XI

     Попробуем же отстраниться,
     взять век в кавычки.
     Быть может, и в мои страницы
     как в их таблички,
     кириллицею не побрезгав
     и без ущерба
     для зренья, главная из Резвых
     взглянет -- Эвтерпа.

        XII

     Не в драчке, я считаю, счастье
     в чертоге царском,
     но в том, чтоб, обручив запястье
     с котлом швейцарским,
     остаток плоти терракоте
     подвергнуть, сини,
     исколотой Буонаротти
     и Борромини.

        XIII

     Спасибо, Парки, Провиденье,
     ты, друг-издатель,
     за перечисленные деньги.
     Сего податель
     векам грядущим в назиданье
     пьет чоколатта
     кон панна в центре мирозданья
     и циферблата!

        XIV

     С холма, где говорил октавой
     порой иною
     Тасс, созерцаю величавый
     вид. Предо мною --
     не купола, не черепица
     со Св. Отцами:
     то -- мир вскормившая волчица
     спит вверх сосцами!

        XV

     И в логове ее я -- дома!
     Мой рот оскален
     от радости: ему знакома
     судьба развалин.
     Огрызок цезаря, атлета,
     певца тем паче
     есть вариант автопортрета.
     Скажу иначе:

        XVI

     усталый раб -- из той породы,
     что зрим все чаще --
     под занавес глотнул свободы.
     Она послаще
     любви, привязанности, веры
     (креста, овала),
     поскольку и до нашей эры
     существовала.

        XVII

     Ей свойственно, к тому ж, упрямство.
     Покуда Время
     не поглупеет как Пространство
     (что вряд ли), семя
     свободы в злом чертополохе,
     в любом пейзаже
     даст из удушливой эпохи
     побег. И даже

        XVIII

     сорвись все звезды с небосвода,
     исчезни местность,
     все ж не оставлена свобода,
     чья дочь -- словесность.
     Она, пока есть в горле влага,
     не без приюта.
     Скрипи, перо. Черней, бумага.
     Лети, минута.

Comments

[raf-sh.livejournal.com]

С точки зрения метра, Коржавин полностью повторил "Зимнюю ночь" Пастернака, Бродский же её "цитирует" и варьирует.

[jenya444.livejournal.com]

Мне понравилось, что не только размер похож, но и настроение, некоторые мысли. Мы вчера посмотрели новый документальный фильм (http://brodsky.livejournal.com/489990.html), и там прозвучал отрывок из этого стихотворения Бродского. И я минут пятнадцать пытался вспомнить, где я уже видел это настроение ("Заломим брови!") в том же размере. И вспомнил.

[raf-sh.livejournal.com]

Да, этот аспект здесь самый интересный. Но любопытна и метрика - разница в использовании предшественников показательна для обсуждаемых авторов. :)

[old-flint.livejournal.com]

спасибо за подсказку. :)
читая, не мог отделаться от ощущения знакомой песни. и что слышал эту песню, но с другими словами.

[raf-sh.livejournal.com]

:)

[jenya444.livejournal.com]

Туда же:

Во всем мне хочется дойти
До самой сути.
В работе, в поисках пути,
В сердечной смуте.

[old-flint.livejournal.com]

ну это хотя бы автор сам свою же мелодию использует:-)

[dyrbulschir.livejournal.com]

Очень интересное сопоставление!