Метнер, соната-reminiscenza
Jan. 15th, 2015 11:03 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
jenya444http://justlife.narod.ru/medtner/16_medtner_troyanovskaya.htm
Перед самым отъездом своим из России Николай Карлович и Анна Михайловна просто вынуждены были воспользоваться приютом, который я предложила им на даче моего отца, в лесу, около станции Обнинское по Киевской дороге. Помню, что звала я их к себе письмом «недели на две — не меньше»; помню, что ответ Николая Карловича, как всегда шутливый, гласил следующее: «Приедем с удовольствием на две недели; а впрочем, можем поселиться у Вас на всю жизнь!» Когда исполнилось приблизительно два года совместного нашего существования в Буграх, мы перечитывали слова эти со смехом... никто из нас не ожидал, что жизнь задержит нас так надолго в этом домике в лесу, по счастью снабженном печами. Случилось это потому, что квартиру в Москве им пришлось ликвидировать. Это было летом 1919 года. <...>
Нам пришлось на другой же день начать приготовления к зиме и утепляться. Николай Карлович непременно хотел участвовать в замазке окон, а окон было много — работал он честно, старательно. Никогда я не забуду чувства страха, с которым я соскабливала ножом замазку с его руки, в таком совершенстве приспособленной для рояля, с крепкой и плотной кистью, с пальцами несколько короткими и необычайно живыми. Весь внешний облик его был таков — невысокий, широкий в плечах, коренастый; плотность тела, казалось, отвечала силе и плотности его духовного облика; весь он был отмечен печатью дарования — глубокого и серьезного. Я долго не могла привыкнуть к крайней непритязательности Николая Карловича. Предстоящая нам борьба со стихиями его не пугала; окружающая глушь была ему по душе. Он умел по-русски любить нашу русскую зиму и никогда не жаловался на неудобство темных недель. Как раз в начале зимы 1919 года по всей стране замерзла картошка: ее нигде не успели убрать с поля. Наше утро начиналось с того, что в кастрюлю с картошкой наливалась вода. Вскоре в кастрюльке оказывался один сплошной кусок крепкого льда. Едва ли мы с Анютой смогли бы изо дня в день выносить работу над такой картошкой, если бы это не было для Николая Карловича его завтраком, обедом и ужином. Пожалуй, еще острее, чем голод в еде, мы ощущали голод керосинный; у нас не было ни электричества, ни свечей, и освещались мы так называемыми «наперстками», то есть оловянными столбиками высотой в 5 сантиметров с нитяным фитилем посередине. «Наперсток» немедленно потухал, если Николай Карлович неосторожно перевертывал страницу своей рукописи, и до нас доносилось его весьма непосредственное восклицание: «А, черт!»
Рассвет заставал Николая Карловича уже у рояля. Для этого все мы поднимались еще в сумерках раннего утра. Наоборот — вечерние сумерки он использовал иной раз для упражнений: это были гаммы в сексту, в медленном темпе, legatissimo. Надо сказать, что, поскольку Николай Карлович всегда сочинял у рояля, пианистический аппарат его в то время был всегда в форме и (К упражнениям чисто техническим он не прибегал даже в следующую зиму, когда выступал с концертами в Москве. Был один вечер в январе, когда на рояле горела настоящая лампа, что казалось нам редким комфортом и уютом. Николай Карлович позвал нас к себе, мы стояли у рояля, Анютина голова легла на мое плечо, и он в первый раз сыграл нам целиком всю Сонату-reminiscenza. Полное наше одиночество в лесу, зима за темными окнами его комнаты и богатство фортепианной звучности под его руками — все это производило на нас совершенно волшебное впечатление.
Перед самым отъездом своим из России Николай Карлович и Анна Михайловна просто вынуждены были воспользоваться приютом, который я предложила им на даче моего отца, в лесу, около станции Обнинское по Киевской дороге. Помню, что звала я их к себе письмом «недели на две — не меньше»; помню, что ответ Николая Карловича, как всегда шутливый, гласил следующее: «Приедем с удовольствием на две недели; а впрочем, можем поселиться у Вас на всю жизнь!» Когда исполнилось приблизительно два года совместного нашего существования в Буграх, мы перечитывали слова эти со смехом... никто из нас не ожидал, что жизнь задержит нас так надолго в этом домике в лесу, по счастью снабженном печами. Случилось это потому, что квартиру в Москве им пришлось ликвидировать. Это было летом 1919 года. <...>
Нам пришлось на другой же день начать приготовления к зиме и утепляться. Николай Карлович непременно хотел участвовать в замазке окон, а окон было много — работал он честно, старательно. Никогда я не забуду чувства страха, с которым я соскабливала ножом замазку с его руки, в таком совершенстве приспособленной для рояля, с крепкой и плотной кистью, с пальцами несколько короткими и необычайно живыми. Весь внешний облик его был таков — невысокий, широкий в плечах, коренастый; плотность тела, казалось, отвечала силе и плотности его духовного облика; весь он был отмечен печатью дарования — глубокого и серьезного. Я долго не могла привыкнуть к крайней непритязательности Николая Карловича. Предстоящая нам борьба со стихиями его не пугала; окружающая глушь была ему по душе. Он умел по-русски любить нашу русскую зиму и никогда не жаловался на неудобство темных недель. Как раз в начале зимы 1919 года по всей стране замерзла картошка: ее нигде не успели убрать с поля. Наше утро начиналось с того, что в кастрюлю с картошкой наливалась вода. Вскоре в кастрюльке оказывался один сплошной кусок крепкого льда. Едва ли мы с Анютой смогли бы изо дня в день выносить работу над такой картошкой, если бы это не было для Николая Карловича его завтраком, обедом и ужином. Пожалуй, еще острее, чем голод в еде, мы ощущали голод керосинный; у нас не было ни электричества, ни свечей, и освещались мы так называемыми «наперстками», то есть оловянными столбиками высотой в 5 сантиметров с нитяным фитилем посередине. «Наперсток» немедленно потухал, если Николай Карлович неосторожно перевертывал страницу своей рукописи, и до нас доносилось его весьма непосредственное восклицание: «А, черт!»
Рассвет заставал Николая Карловича уже у рояля. Для этого все мы поднимались еще в сумерках раннего утра. Наоборот — вечерние сумерки он использовал иной раз для упражнений: это были гаммы в сексту, в медленном темпе, legatissimo. Надо сказать, что, поскольку Николай Карлович всегда сочинял у рояля, пианистический аппарат его в то время был всегда в форме и (К упражнениям чисто техническим он не прибегал даже в следующую зиму, когда выступал с концертами в Москве. Был один вечер в январе, когда на рояле горела настоящая лампа, что казалось нам редким комфортом и уютом. Николай Карлович позвал нас к себе, мы стояли у рояля, Анютина голова легла на мое плечо, и он в первый раз сыграл нам целиком всю Сонату-reminiscenza. Полное наше одиночество в лесу, зима за темными окнами его комнаты и богатство фортепианной звучности под его руками — все это производило на нас совершенно волшебное впечатление.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2015-01-16 06:49 pm (UTC)no subject
Date: 2015-01-16 07:33 pm (UTC)no subject
Date: 2015-01-16 11:49 pm (UTC)Знакомые все лица))))
Я бы сама сходила на этот фестиваль, но тоже далеко.
А можно ссылку на Вашу дискуссию с Минцем по поводу Шостаковича? Мне очень интересно!!!!!
no subject
Date: 2015-01-16 11:54 pm (UTC)no subject
Date: 2015-01-17 12:00 am (UTC)no subject
Date: 2015-01-17 09:39 pm (UTC)no subject
Date: 2015-01-17 10:23 pm (UTC)no subject
Date: 2015-01-17 11:58 pm (UTC)no subject
Date: 2015-01-16 09:01 pm (UTC)не знал раньше этих воспоминаний... и вся книга очень интересная - буду читать...
а Трояновская ведь и с Рихтером дружила... и писала его портрет...
no subject
Date: 2015-01-16 09:14 pm (UTC)no subject
Date: 2015-01-16 09:15 pm (UTC)no subject
Date: 2015-01-16 10:10 pm (UTC)http://youtu.be/Ir43FBqqlPo?t=5m35s