страдательный залог

[jenya444]

Малянов у Стругацких любил стадию записи результатов ("мне нравится оттачивать терминологию, не спеша и со вкусом обдумывать наиболее изящные и экономичные обозначения, вылавливать блох, засевших в черновиках"), а я после того, как понял, что там в задаче происходит, как-то теряю интерес. И это относится не только к науке. Гораздо интереснее сходить на концерт, чем про него написать. Гораздо интереснее понять что-то на выставке картин, чем аккуратно изложить это, подкрепив иллюстрациями. Это было вступление, попытка оправдать некоторую ленность и оправдаться за долги.

24-го мая Бродскому исполнилось бы 85 лет, и к этой дате я хотел записать некое наблюдение, но можно записать и к сегодняшней дате (отъезд из СССР). В своё время на меня произвела впечатление заметка Коржавина, который к поэзии Бродского относился критически. В частности, он разбирал хрестоматийное, программное стихотворение "Я входил вместо дикого зверя в клетку". Цитирую Коржавина:

И вот пример — стихотворение "Я входил вместо дикого зверя в клетку...". Оно представляет собой энергичную опись всех перенесенных автором мытарств. Но перечисление это номинально, а не индивидуально, выбор слов крайне неточен. Судите хотя бы по первой, заглавной, строке: "Я входил" — так она начинается. То есть речь как будто идет о некоем решительном и направленном поступке. <...> В том-то и дело, что здесь должно быть не "я входил", а "меня вталкивали", "сажали", "запихивали" — что угодно.

Это очень меткое замечание. Вообще всё стихотворение выдержено в активном залоге. Скажем, "Я впустил в свои сны вороненый зрачок конвоя" (по наводке недавно ушедшего Дениса Ахапкина), строчка, к которой можно предъявить те же коржавинские претензии. Но теперь до меня дошло, что это не "неточность" (неряшливость), а философская, даже идеологическая жизненная установка. Автор, волею судеб и советский власти переживший тюрьму и ссылку, отказывается быть жертвой обстоятельств. Только активный залог, никаких "меня вталкивали, вводили, сажали"! Ровно так же Бродскому было неприятно говорить о кампании шестидесятников за его освобождение, и вместо естественного чувства благодарности он испытывал досаду и раздражение, потому что это опять ставило его в страдательный залог. Отсюда его первое интервью на Западе на эту тему, которое так обидело Чуковскую.

Из новой (неопубликованной ещё) книжки Морева:

Тема диссидентства и необходимости позиционирования по отношению к нему вновь встала перед ним через несколько дней после споров с Маркштейном: оказавшись в Лондоне на Международном фестивале поэзии, Бродский дал свое первое обширное публичное интервью на Западе — Майклу Скэммелу, издателю журнала Index on Censorship. Скэммела, переводчика Солженицына, интересовали главным образом политические вопросы — почему Бродский был осужден и сравнительно быстро выпущен, как он относится к писателям-диссидентам в СССР, как Запад может помочь советским писателям и т.д. Когда текст интервью дошел до Москвы, ответы Бродского вызвали скандал. Причем не со стороны властей, как можно было бы подумать, а со стороны друзей поэта.

1 июля 1973 года Л.К. Чуковская записала в дневнике:

«Люди кругом лопаются, как мыльные пузыри.

Интервью с Бродским.

Вопрос:

— Почему вас посадили?

— Не знаю.

— Почему выпустили?

— Не знаю.

Предал нас всех — Фриду [Вигдорову], АА [Ахматову], Копелевых, Гнедина, СЯ [Маршака], КИ [Чуковского], Нику [Глен], меня…»

Отвечая Скэммелу, Бродский в соответствии со своей логикой «отказа от драматизации» политических аспектов своей биографии, связанных со ссылкой и преследованиями властей, не хотел видеть и искать логику в их действиях и настаивал на том, что «всегда старался быть — и был — совершенно отдельным частным человеком», жизнь которого «каким-то образом приобрела постороннюю политическую окраску». Усилия упомянутых Чуковской людей по освобождению поэта в 1964—1965 годах в этой концепции оказывались за скобками.