второй раз замуж в том же платье
Nov. 24th, 2018 09:47 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
jenya444У каждого из нас есть определённое количество баек и историй, которые мы рассказываем в компаниях или дома за ужином. Со временем эти байки начинают повторяться. Собственно, люди отличаются друг от друга периодом повторяемости. Помню, моя одноклассница по мат.школе поехала с одним из учителей математики (тогда ещё он у нас не вёл) в мат. лагерь в Батуми. Когда она вернулась, я спросил, как ей компания этого нового учителя, каков он в общении по сравнению с нашим математиком. Она ответила, что байки похожие, но поворяются реже. Поэтому надо следить, где что рассказывал, точно так же, как дамы помнят, в каком наряде они ходили в разные гости, чтобы не придти второй раз в одном и том же. А то будет как с Луначарским
Самуил Борисович Бернштейн: С Луначарским получилась такая история. Ну, мы студенты первого курса, конечно, бегали на Луначарского. Курс назывался «Социология искусства» или «Социология театра» — вот так что-то. Ну, это было все обо всем, что ему приходило в голову.
Валентина Федоровна Тейдер: Ну, он импровизировал, конечно?
С.Б.: Да-да-да. Я вам расскажу дальше, какая это была импровизация.
В.Т.: Простите, он читал где, в Коммунистической?
С.Б.: Нет, он читал в Психологической аудитории. Это во дворе Психологический институт, там есть Большая психологическая аудитория, вот там он читал. В Коммунистической он читал другой курс, «История русской критики», на который я не ходил, а этот курс назывался «Социология искусства».
В.Т.: То есть он в течение целого года читал лекции…
С.Б.: Да, но как это в течение года: он прочитает лекцию — потом месяц его нет, потом опять приедет прочитает. Студенты старших курсов не ходили на эти лекции. Это были лекции, не связанные с искусством, а вообще. Они презирали эту всю болтовню, а мы первокурсники, для нас Луначарский — это… Ходили слушать. Но потом тоже он упал в наших глазах. Вот такой случай был. Нас поражала необыкновенная эрудиция Луначарского, его богатейшая память. Казалось, что вся мировая культура у него в голове сидит, и он в любой момент может выдавать все что угодно. Вот такой был случай. Он приходит читать лекцию — кажется, по пятницам читал, — входит, на кафедру поднимается, уставший, помятый, лицо какое-то жеваное, снимает пенсне, с зажимом такое у него было, протирает его, смотрит на нас подслеповатыми глазами, потом опять надевает это пенсне, смотрит на потолок. Ну, мы ждем, что-то будет. Вдруг он как-то бросает взгляд на стул, и мы тоже стали смотреть на стул. Что за стул, простой дрянной стул древтреста какого-нибудь. Он говорит: «Вот как у нас не умеют делать мебель. Ведь мебель — это не просто место для сидения. Ведь она должна воспитывать, формировать вкус. Окружающие нас предметы должны нам помогать развивать эстетические чувства…», — ну, и так далее, и так далее, понес. «Это же что за произведение?» И неожиданный экспромт из истории мебели, причем блестящий экспромт с цитатами из Ларошфуко, из Сен-Симона и так далее, и так далее. Блеск! Ну, это была триумф-лекция. Мы потом, когда он ушел, думаем: «Боже мой! Вот такая дрянь, как этот стул, может так вдохновить человека на такую…»
В.Т.: И столько из памяти.
С.Б.: Из памяти… Проходят две или три недели, и он поднимается опять жеваный такой какой-то, опять пенсне это с зажимом, потом вдруг начинает смотреть на стул. Мы тоже смотрим на стул. И потом вдруг как бы заиграла пластинка.
В.Т.: То же самое.
С.Б.: То же самое, совершенно то же самое. Ну, я помню, мне было стыдно, поэтому я так на него не смотрел, опустил голову. Но он как опытный лектор уже минут через десять почувствовал, что что-то не то, реакция не та, восхищенных глаз нет, начал сбиваться. И тут вдруг по рядам идет записка. Он замолчал. Он получает записку, раскрывает, делается весь белый, а уши красные, комкает записку и уходит.
В.Т.: Ничего не говорит, не извинился, ничего?
С.Б.: Ничего не говорит, да, и ушел. Да. Уже значительно позже мы узнали, что никаких экспромтов не было, а ему его секретарь Сац…
В.Т.: Это брат? Или вернее…
С.Б.: Брат Розенель. Он ему готовил всегда эти лекции. И тот прокручивал эти лекции, причем безразлично, где это было.
Самуил Борисович Бернштейн: С Луначарским получилась такая история. Ну, мы студенты первого курса, конечно, бегали на Луначарского. Курс назывался «Социология искусства» или «Социология театра» — вот так что-то. Ну, это было все обо всем, что ему приходило в голову.
Валентина Федоровна Тейдер: Ну, он импровизировал, конечно?
С.Б.: Да-да-да. Я вам расскажу дальше, какая это была импровизация.
В.Т.: Простите, он читал где, в Коммунистической?
С.Б.: Нет, он читал в Психологической аудитории. Это во дворе Психологический институт, там есть Большая психологическая аудитория, вот там он читал. В Коммунистической он читал другой курс, «История русской критики», на который я не ходил, а этот курс назывался «Социология искусства».
В.Т.: То есть он в течение целого года читал лекции…
С.Б.: Да, но как это в течение года: он прочитает лекцию — потом месяц его нет, потом опять приедет прочитает. Студенты старших курсов не ходили на эти лекции. Это были лекции, не связанные с искусством, а вообще. Они презирали эту всю болтовню, а мы первокурсники, для нас Луначарский — это… Ходили слушать. Но потом тоже он упал в наших глазах. Вот такой случай был. Нас поражала необыкновенная эрудиция Луначарского, его богатейшая память. Казалось, что вся мировая культура у него в голове сидит, и он в любой момент может выдавать все что угодно. Вот такой был случай. Он приходит читать лекцию — кажется, по пятницам читал, — входит, на кафедру поднимается, уставший, помятый, лицо какое-то жеваное, снимает пенсне, с зажимом такое у него было, протирает его, смотрит на нас подслеповатыми глазами, потом опять надевает это пенсне, смотрит на потолок. Ну, мы ждем, что-то будет. Вдруг он как-то бросает взгляд на стул, и мы тоже стали смотреть на стул. Что за стул, простой дрянной стул древтреста какого-нибудь. Он говорит: «Вот как у нас не умеют делать мебель. Ведь мебель — это не просто место для сидения. Ведь она должна воспитывать, формировать вкус. Окружающие нас предметы должны нам помогать развивать эстетические чувства…», — ну, и так далее, и так далее, понес. «Это же что за произведение?» И неожиданный экспромт из истории мебели, причем блестящий экспромт с цитатами из Ларошфуко, из Сен-Симона и так далее, и так далее. Блеск! Ну, это была триумф-лекция. Мы потом, когда он ушел, думаем: «Боже мой! Вот такая дрянь, как этот стул, может так вдохновить человека на такую…»
В.Т.: И столько из памяти.
С.Б.: Из памяти… Проходят две или три недели, и он поднимается опять жеваный такой какой-то, опять пенсне это с зажимом, потом вдруг начинает смотреть на стул. Мы тоже смотрим на стул. И потом вдруг как бы заиграла пластинка.
В.Т.: То же самое.
С.Б.: То же самое, совершенно то же самое. Ну, я помню, мне было стыдно, поэтому я так на него не смотрел, опустил голову. Но он как опытный лектор уже минут через десять почувствовал, что что-то не то, реакция не та, восхищенных глаз нет, начал сбиваться. И тут вдруг по рядам идет записка. Он замолчал. Он получает записку, раскрывает, делается весь белый, а уши красные, комкает записку и уходит.
В.Т.: Ничего не говорит, не извинился, ничего?
С.Б.: Ничего не говорит, да, и ушел. Да. Уже значительно позже мы узнали, что никаких экспромтов не было, а ему его секретарь Сац…
В.Т.: Это брат? Или вернее…
С.Б.: Брат Розенель. Он ему готовил всегда эти лекции. И тот прокручивал эти лекции, причем безразлично, где это было.
