Посещение картинной галереи это нечто среднее между походом в гости, - повидать старых знакомых, - и походом в лес за грибами, где после двух часов блужданий, восьми сыроежек и трёх моховиков вдруг находишь красивый подосиновик. Даже не могу сказать, что приятнее - встретиться со знакомым персонажем, проведать любимую картину или открыть для себя новый шедевр.

Помню, как на выставке Риверы в Детройте я вдруг увидел знакомую картину, где мужик нагрузил на ослика огромную вязанку дров; за несколько лет до этого я видел её в небольшом музейчике в Санта Барбаре. Бывает, что входишь в зал и немедленно прыгаешь от радости, узнавая Лоретту Матисса или любимую модель Мурильо. Эта радость или оторопь узнавания хорошо показана у Гандлевского
Обычно мне хватает трёх ударов.
Второй всегда по пальцу, бляха-муха,
а первый и последний по гвоздю.
Я знаю жизнь. Теперь ему висеть
на этой даче до скончанья века,
коробиться от сырости, желтеть
от солнечных лучей и через год,
просроченному, сделаться причиной
неоднократных недоразумений,
смешных или печальных, с водевильным
оттенком.
Снять к чертям — и на растопку!
Но у кого поднимется рука?
А старое приспособленье для
учёта дней себя ещё покажет
и время уместит на острие
мгновения.
Какой-то здешний внук,
в летах, небритый, с сухостью во рту,
в каком-нибудь две тысячи весёлом
году придёт со спутницей в музей
(для галочки, Европа, как-никак).
Я знаю жизнь: музей с похмелья — мука,
осмотр шедевров через не могу.
И вдруг он замечает, бляха-муха,
охотников. Тех самых. На снегу.

Помню, как на выставке Риверы в Детройте я вдруг увидел знакомую картину, где мужик нагрузил на ослика огромную вязанку дров; за несколько лет до этого я видел её в небольшом музейчике в Санта Барбаре. Бывает, что входишь в зал и немедленно прыгаешь от радости, узнавая Лоретту Матисса или любимую модель Мурильо. Эта радость или оторопь узнавания хорошо показана у Гандлевского
Обычно мне хватает трёх ударов.
Второй всегда по пальцу, бляха-муха,
а первый и последний по гвоздю.
Я знаю жизнь. Теперь ему висеть
на этой даче до скончанья века,
коробиться от сырости, желтеть
от солнечных лучей и через год,
просроченному, сделаться причиной
неоднократных недоразумений,
смешных или печальных, с водевильным
оттенком.
Снять к чертям — и на растопку!
Но у кого поднимется рука?
А старое приспособленье для
учёта дней себя ещё покажет
и время уместит на острие
мгновения.
Какой-то здешний внук,
в летах, небритый, с сухостью во рту,
в каком-нибудь две тысячи весёлом
году придёт со спутницей в музей
(для галочки, Европа, как-никак).
Я знаю жизнь: музей с похмелья — мука,
осмотр шедевров через не могу.
И вдруг он замечает, бляха-муха,
охотников. Тех самых. На снегу.