ближе к земле

Попробуй больше бывать на воздухе, сынок. Бери мою таратайку и катайся хоть каждый день. А то поживи недельку-другую с ребятами на выгоне. Я бы тебя там неплохо устроил. На свежем воздухе, да к земле поближе — это бы живо поставило тебя на ноги. <...> Воздух да земля — целебная штука.

О'Генри, "Санаторий на ранчо".

Ко дню рождения Наталии Гутман

http://www.lifanovsky.com/2007/06/15/nataliya-gutman-nasha-shkola-blizhe-k-suti/

Потом у нее же я купила очень средненькую виолончель – у Галины Семеновны была вторая. И пару лет играла на ней. А после конкурса имени Чайковского мы с мамой поехали в Ленинград – там у меня был концерт. И я думала, что очень богата, потому что у меня была третья премия – полторы тысячи рублей. Мы с мамой не привыкли к таким суммам.

Приехав в Ленинград, мы начали спрашивать у музыкантов, не продается ли здесь виолончель. Полторы тысячи все-таки… Это действительно казалось невероятной суммой. Нам сказали, что есть один виолончелист, но он просто спятил – хочет продать инструмент за десять тысяч. Конечно, это была совершенно невозможная цена, но мама у меня была человек неожиданностей и в трудных ситуациях она всегда шла до конца. Она сказала: «Слушай, понятно, что денег все равно нет, но мне интересно – что за инструмент может стоить десять тысяч? Давай все-таки пойдем к нему, к этому виолончелисту».

И мы пришли в огромную коммунальную квартиру, такую, которые часто встречаются в Петербурге. Там в двух комнатах жили этот виолончелист и его жена. Он уже на пенсии. И в углу стоит виолончель. И мы услышали историю появления у него этой виолончели. Какой-то невероятный случай.

Этот виолончелист работал в Малом оперном театре. Перед войной к нему пришла женщина и сказала: «У нас был жилец, но он уехал перед революцией. Мы все ждали, что он вернется, а он не возвращается. Но он оставил у нас такую же штуку, как та, на которой вы играете. Нам не хватает денег, и мы хотели бы ее продать». Он посмотрел на эту виолончель, заплатил, конечно, какую-то ерунду… Нечестно, в общем-то. И пошел к известному петербургскому мастеру – тогда в Петербурге был такой мастер по фамилии Зейдник. Он, увидев эту виолончель, вскричал: «Боже мой, это же виолончель Алоиза!» Владислав Алоиз был очень видным виолончелистом и работал солистом Петербургского придворного оркестра. Он был немцем, и на его юбилей император поручил Зейднику, который тогда был еще совсем молодым, найти для него инструмент. И Зейдник нашел этот инструмент на Западной Украине.

А дальше я села играть, не могла от этой виолончели оторваться, сыграла там все, что могла сыграть. Мама в это время поняла, что все – тут наша погибель. И она стала говорить с этим виолончелистом о цене. Тот говорит, что раньше он хотел половину, но его обидели, ему не поверили, что это именно этот инструмент, а теперь он оценивает ее именно так и ни на копейку меньше. Мама говорит: «У нас есть задаток». И мы отдаем эту мою премию, которую считали громадной. «А остальное мы вам будем высылать в течение года». Взяли расписку и в полном недоумении ушли – что делать? А виолончель осталась у него.

И мы начали выплачивать ему эти деньги. Брать в долг и выплачивать. Это было зимой, а в июне он скончался. Осталась его жена – довольно странная дамочка. Мы продолжали выплачивать ей. И когда – все в долг! – было выплачено где-то так тысяч восемь, мы приехали с мамой поговорить с ней, чтобы все-таки забрать эту виолончель. Разговор продолжался целый день, она то соглашалась, то не соглашалась. Но в результате нам все-таки удалось уговорить ее, мы помчались на вокзал и прятались там, боясь, что она нам догонит и снова передумает. Потом мы, естественно, ей все выплатили. Вот такая почти детективная история связана с этой виолончелью, на которой я играла до 2002 года.