Любопытно, спасибо. Я с автором понятное дело не согласен (насчет отсутствия собственной поэтической речи), но надо сказать, что это анализ раннего творчества Щербакова, с тех пор лет 20 прошло. А насчет тех, кто на него повлиял, Щербаков сам в первую очередь называет Окуджаву, Кима, Новеллу Матвееву, это все так. Копирую оттуда для читателей :)
...Плывёт неутомимый наш ковчег, Волнуемый лишь смертью и любовью...
Михаил Щербаков*, напротив, заранее нашёл ответы на все гипотетические вопросы. У Булата Окуджавы. Окуджавский словарь, окуджавская иерархия ценностей (с поправкой на “Библиотеку приключений” ДЕТГИЗ) полным комплектом так и переехали в песни Щербакова. Если Окуджава вытаскивал из небытия по словечку, сердечным усилием оплачивая каждый архаизм, то Щербаков сразу занялся изящной словесностью - изображением красивых чувств красивыми словами. Надежда, Фортуна, шинель в крестах, Мария, “...грустны... твои небеса...”, честь, свобода - “...всё остальное не в счёт...”, артиллерия земли, даже “трубач”, даже “наш командир” и т.д. и т.п. К сожалению, на уровне собственно поэтической речи Щербаков не воплотился никак - откровенный разговор предполагает выстраданный, оригинальный, СВОЙ язык. Между прочим, поэтому никто ничего и не может сказать ни о его лирическом герое, ни о нём самом, как о личности, как о человеке - кто это, что? Полный туман... Можно подумать, что стихи сочинил компьютер. Но тогда в чём же обаяние этих песен? А оно есть, есть! Оно в том, как мне кажется, что Михаил Щербаков сшивает песню, как пиджак на любой вкус и размер. Слушатель сам наполняет её (песню, не пиджак) своими переживаниями, своим опытом. Дело в том, что у этого автора поразительное чувство общей гармонии, он как будто изначально слышит произведение в стереофонической полноте. Как архитектор, Щербаков возводит универсальные акустические объёмы - стены голы, пол не застелен, но зато - какое ясное эхо... Тот, кто поселится, тот и обустроит жильё, расставит любимые фото на полках. Это такая аллегория, извиняюсь...
Уж если в чём Михаил Щербаков новатор, так это в ритмах. Прозрачность смыслов, нейтральность словесной ткани позволяют свободно манипулировать строфой - удлинять, укорачивать стихотворный размер, рифмовать через три-четыре строки, совершать рискованные переносы и т.д. Это, конечно, голая техника, вроде шахмат, но и она имеет молчаливую выразительность - прерывистость дыхания, скорость пульса... И, если отвлечься от текста, то Щербакову удалось сложить музыкально-интонационный постскриптум к авторской песне классического периода. Такое “последнее прощай”, стилистический конгломерат из Окуджавы, Кима, Новеллы Матвеевой, Сергея Никитина и, особенно, - из Виктора Берковского. Получилось симпатично... Но вот... слушаешь, бывало, “Романс”... и... вдруг отчего-то так больно на сердце... так сладко... ...И скрип колёс, и шум кулис, и тёплый ветер с юга - Одно и то же вновь и вновь мне имя говорит...
* Cоображения основаны на материале аудиокассеты “Моё королевство” (Московские окна) и на воспоминаниях о концерте году так в 1989-90.
![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
no subject
Date: 2010-12-14 06:20 pm (UTC)...Плывёт неутомимый наш ковчег,
Волнуемый лишь смертью и любовью...
Михаил Щербаков*, напротив, заранее нашёл ответы на все гипотетические вопросы. У Булата Окуджавы. Окуджавский словарь, окуджавская иерархия ценностей (с поправкой на “Библиотеку приключений” ДЕТГИЗ) полным комплектом так и переехали в песни Щербакова. Если Окуджава вытаскивал из небытия по словечку, сердечным усилием оплачивая каждый архаизм, то Щербаков сразу занялся изящной словесностью - изображением красивых чувств красивыми словами. Надежда, Фортуна, шинель в крестах, Мария, “...грустны... твои небеса...”, честь, свобода - “...всё остальное не в счёт...”, артиллерия земли, даже “трубач”, даже “наш командир” и т.д. и т.п. К сожалению, на уровне собственно поэтической речи Щербаков не воплотился никак - откровенный разговор предполагает выстраданный, оригинальный, СВОЙ язык. Между прочим, поэтому никто ничего и не может сказать ни о его лирическом герое, ни о нём самом, как о личности, как о человеке - кто это, что? Полный туман... Можно подумать, что стихи сочинил компьютер. Но тогда в чём же обаяние этих песен? А оно есть, есть! Оно в том, как мне кажется, что Михаил Щербаков сшивает песню, как пиджак на любой вкус и размер. Слушатель сам наполняет её (песню, не пиджак) своими переживаниями, своим опытом. Дело в том, что у этого автора поразительное чувство общей гармонии, он как будто изначально слышит произведение в стереофонической полноте. Как архитектор, Щербаков возводит универсальные акустические объёмы - стены голы, пол не застелен, но зато - какое ясное эхо... Тот, кто поселится, тот и обустроит жильё, расставит любимые фото на полках. Это такая аллегория, извиняюсь...
Уж если в чём Михаил Щербаков новатор, так это в ритмах. Прозрачность смыслов, нейтральность словесной ткани позволяют свободно манипулировать строфой - удлинять, укорачивать стихотворный размер, рифмовать через три-четыре строки, совершать рискованные переносы и т.д. Это, конечно, голая техника, вроде шахмат, но и она имеет молчаливую выразительность - прерывистость дыхания, скорость пульса...
И, если отвлечься от текста, то Щербакову удалось сложить музыкально-интонационный постскриптум к авторской песне классического периода. Такое “последнее прощай”, стилистический конгломерат из Окуджавы, Кима, Новеллы Матвеевой, Сергея Никитина и, особенно, - из Виктора Берковского. Получилось симпатично...
Но вот... слушаешь, бывало, “Романс”... и... вдруг отчего-то так больно на сердце... так сладко...
...И скрип колёс, и шум кулис, и тёплый ветер с юга -
Одно и то же вновь и вновь мне имя говорит...
* Cоображения основаны на материале аудиокассеты “Моё королевство” (Московские окна) и на воспоминаниях о концерте году так в 1989-90.